Jun. 12th, 2017

blackmoon3712: (Default)


Да в альбоме, не тут)) Ну, что - глупость, суета, грех, бредовая, сумбурная атмосфера. Наверняка тут множество символических деталей, смысл которых я, по своему невежеству, не могу понять - в лодке дерево, на дереве человек, мачта тоже как дерево, а в ее листве какая-то жутковатая маска... И не зря, не зря мир не красив и не гармоничен, не детализирован, а расплылся в тумане.. Апокалиптичный художник. В живописи есть, может, десятка два-три гениев, а может, и сотня наберется, но Босх - один из редчайших ГЕНИЕВ.

Честно говоря, я всё меньше и меньше восхищаюсь Босхом, точнее даже - всё меньше и меньше им интересуюсь, он всё дальше от меня. То есть, ну вот по аналогии с Пушкиным и Рафаэлем - да, пусть гении, хрен с вами, но лично мне - не интересные, не цепляют. И Босх - пусть даже и гений, мне не жалко, но - не мой. Ну, обличал грехи человеческие, допустим, молодец - а что, никаких грехов, кроме "плотских", не существует... спорная вся эта тема, с грехами. По одному толкованию, "Корабль дураков" - это про церковь, погрязшую в разврате. Хорошо. А что, кроме разврата проблем больше нет никаких? В чем грешны его "дураки" - в блуде (лютня, на которой, кстати, играет монахиня - символизирует женский половой орган) и чревоугодии? И всё? Не, ну я могу понять, что Босха раздражало лицемерие - проповедуют одно, а творят другое. Но вся вот эта катавасия вокруг "грехов плоти", исключительно плоти - уже давно меня немножко раздражает.

А вот что пишет Фуко (читаю "Историю безумия в классическую эпоху"):

"Однако Narrenschiff - единственное из всех этих судов, которое существовало не только в романах и сатирах, но и в самой действительности; такие корабли, заполненные сумасшедшими и перевозившие свой необычный груз из города в город, были на самом деле. В те времена безумцам ничего не стоило вести бродячий образ жизни. Города при первом удобном случае изгоняли их за пределы своих стен; и они так и скитались по отдаленным деревням, если только их не препоручали какой-нибудь группе купцов или паломников. Особенное распространение этот обычай получил в Германии... Нередко бывало, что их передавали на попечение морякам... Должно быть, у причалов европейских городов часто можно было встретить такие “корабли дураков”.

С одной стороны, не нужно преуменьшать бесспорную практическую пользу от этого плавания; препоручить безумца морякам значит наверняка от него избавиться, чтобы он не бродил где попало под стенами города, а уехал далеко, сделался пленником своего отъезда. Но с другой стороны, тема воды привносит во все это целый сонм связанных с нею смутных представлений; вода не просто уносит человека прочь — она его очищает; к тому же, находясь в плавании, он пребывает во власти своей переменчивой судьбы: на корабле каждый предоставлен собственной участи, всякое отплытие может стать для него последним. Дурак на своем дурацком челноке отправляется в мир иной — и из иного мира прибывает, высаживаясь на берег. Плавание сумасшедшего означает его строгую изоляцию и одновременно является наивысшим воплощением его переходного статуса. В известном смысле это плавание — всего лишь распространившееся вширь, на все полуреальное, полувоображаемое географическое пространство, пограничное положение безумца; он пребывает на той линии горизонта, какая очерчивает круг интересов средневекового человека, и это его положение и символично, и в то же время вполне реально, ибо ему дарована привилегия быть запертым у ворот города: исключенный из городской жизни, он превращается в заключенного, а поскольку у него нет и не может быть иной тюрьмы, кроме порога в буквальном смысле слова, то и держат его строго на линии границы. Для внешнего мира он — внутри, для внутреннего — вовне. Такое в высшей степени символичное положение он занимает и поныне — если, конечно, иметь в виду, что прежняя вполне зримая крепость порядка превратилась сегодня в цитадель нашего сознания.

Именно такова роль воды и плавания на корабле. Безумец заперт на его борту, словно в тюрьме, побег из которой невозможен; он — всецело во власти реки с тысячью ее рукавов, моря с тысячью его путей, их великой переменчивости, неподначальной ничему. Он — узник, стоящий посреди самой вольной, самой широкой из дорог; он накрепко прикован к открытому во все концы света перекрестку. Он — Пассажир (Passager) в высшем смысле слова, иными словами, узник перехода (passage). И неведома никому земля, к которой причалит его корабль, — равно как не знает никто, из каких краев он прибыл, когда нога его ступает на берег. Нет у него иной правды, иной родины, кроме бесплодных просторов, пролегающих между двумя берегами, двумя чужбинами. Неважно, ритуал ли отплытия с присущей ему системой значений находится у истоков этой связи помешательства и воды, которая прослеживается в сфере воображаемого западноевропейской культуры на протяжении всего ее существования, — или же, наоборот, именно их сближение вызывает из глубины веков этот ритуал и закрепляет его в сознании. Одно бесспорно: в восприятии европейца вода надолго связывается с безумием.

В свое время уже Тристан, прикинувшись безумцем, позволил морякам ссадить его на побережье Корнуэльса. И когда он появляется во дворце короля Марка, никто его не узнает, никто не ведает, откуда он держит путь. Но уж слишком часто ведет он странные речи — они и знакомы, и словно бы идут откуда-то издалека; слишком хорошо ему известно, что скрывается за самыми привычными вещами, — а значит, он выходец из какого-то очень близкого к нашему, но иного мира. Он — не пришелец с твердой суши, на которой покоятся твердыни городов; он — выходец из беспокойного, неугомонного моря, этой волшебной равнины, изнанки мира, чьи неведомые пути хранят в себе столько удивительных тайн. Изольда лучше, чем кто-либо, понимает, что этот безумец — сын моря, вестник беды, брошенный здесь дерзкими матросами: “Будь прокляты моряки, что привезли с собой этого дурака! Зачем они не вышвырнули его в море!” Та же тема не раз возникает в последующие века: у мистиков XV столетия она трансформировалась в мотив души-челнока, одинокой в безбрежном море желаний, в бесплодном поле забот и неведения, окруженной бликами ложного знания, заброшенной в самую сердцевину неразумного мира; челн души обречен оставаться во власти великого моря безумия, если не удастся ему бросить надежный якорь веры либо поднять свои духовные паруса, дабы веяние духа Божьего направило его в порт. В конце XVI в. Деланкр был убежден: именно море причиной тому, что все племя мореплавателей служит дьяволу: неверная пашня, по которой, полагаясь лишь на звезды, ведут борозду корабли; секреты, передающиеся из уст в уста; удаленность от женщин; наконец, самый вид этой бескрайней волнующейся равнины лишают человека веры в Бога и сколько-нибудь прочных связей с родиной; и тогда он вверяет себя дьяволу и безбрежному океану его происков. В классическую эпоху влиянием морского климата обычно объясняли меланхолический темперамент англичан: вечный холод и сырость, неустойчивая погода приводят к тому, что крошечные капельки воды, проникая во все жилы и фибры тела, делают человека хилым и предрасположенным к безумию. Наконец, не касаясь богатейшей литературной традиции — от Офелии до Лорелеи, упомянем лишь грандиозную полуантропологию, полукосмологию Хайнрота, у которого безумие становится проявлением в человеке некоего темного “водного” начала, того сумрачного беспорядка, зыбкого хаоса, где все зарождается и все умирает, — хаоса, противостоящего светозарному, зрелому, устойчивому разуму.

Но если в воображении европейца плавание дураков связывается со столькими мотивами, восходящими к незапамятным временам, то почему тогда эта тема так внезапно оформляется в литературе и в иконографии именно к XV в.? Почему вдруг возникают очертания Корабля дураков, а его дурацкая команда начинает назойливо вторгаться даже в привычнейшие картины жизни? Почему от древнего союза воды и безумия, в один прекрасный день — не раньше и не позже — появилось на свет подобное судно?

Потому, что оно символизирует собой ту тревогу и беспокойство, которые внезапно охватывают европейскую культуру в конце Средних веков. Безумие и безумец становятся важнейшими персонажами этой культуры — во всей своей двойственности: они несут в себе и угрозу, и насмешку, и головокружительную бессмыслицу мира, и смехотворное ничтожество человека."
blackmoon3712: (Default)


Меня очень мало волнует до сих пор не разгаданный смысл "Христианской аллегории" - смысл христианства я приблизительно знаю и без него, а сама по себе картина весьма посредственна.

Но его "Смерть и скупец" -



меня вообще забавляют подобные сюжеты. Смерть даже с юмором написана: "нифига ты от меня не откупишься"...

А еще у него необычайно динамичное "Распятие".



Такое изображение всеобщего смятения и растерянности редко встретишь... а какая широкая панорама!.. Дух захватывает.

Есть еще две прекрасные Мадонны...





Вторая даже как-то слишком прекрасна, такое сфумато... это точно Провост?..

Портрет дамы -



симпатичное цветовое решение.

А так художник представлял себе



мать св. Анны, бабушку Богоматери, прабабушку Христа)

А вот эта "Мадонна с Младенцем" вызывает у меня смешанные чувства, большей частью неприятные...



Радостные мать и дитя в живом, по тем временам, пейзаже, лицо Марии, вот в особенности выражение лица, упорно напоминает мне мою бывшую преподавательницу, мировоззрение которой можно было бы охарактеризовать как "добродушный антигуманизм и православное язычество"... Ну вот что это? Возвращение к радостям жизни и мира, но в том виде, который мне очень не нравится - языческий оптимизм, про "равнодушную природу" и "младую жизнь у гробового входа". Чему тут радоваться?! Терпеть не могу!!

Profile

blackmoon3712: (Default)
blackmoon3712

June 2017

S M T W T F S
     1 23
456 7 8 9 10
11 12 13 1415 16 17
1819202122 23 24
2526 27282930 

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 09:01 am
Powered by Dreamwidth Studios