Очень хорошо у Хейзинги про макабр -

[blackmoon3712]

это именно тоска по увядающей чувственной жизни... вот почему современная готика так сексуальна...

"Человек Средневековья, отвергнувший все земное, давно уже задерживал свой духовный взор на мрачной картине копошащихся червей и жалкого праха. В религиозных трактатах о презрении к миру богословы уже возглашали неотвратимость леденящих ужасов разложения. Но разработка таких представлений в деталях приходит позже. Лишь к концу XIV столетия изобразительное искусство овладевает этой тематикой; требовалась определенная степень реалистической выразительности для того, чтобы действенно запечатлеть ее в скульптуре и живописи, и к 1400 г. это было достигнуто. Тема тщеты и смерти переходит к этому времени из чисто богословской литературы -- в литературу, предназначенную для народа. Чуть ли не до XVII в. на надгробиях все еще появляются разнообразно варьируемые отвратительные изображения обнаженных тел, охваченных тлением или иссохших и сморщенных, с вывернутыми в судорожной агонии конечностями и зияющим ртом, с разверстыми внутренностями, где кишат черви. И к этим ужасам умственный взор возвращается снова и снова. Не странно ли, что он так и не осмелился сделать ни шагу дальше, чтобы увидеть, что само тление также исчезает и прах становится почвой, цветами и травами?

(так а человеку что с этого?)

Можно ли счесть эту мысль, которая так прониклась отвращением к земной стороне смерти, действительно благочестивой?

(ну если учесть, что автор имет очень поверхностное и общепринятое представление о религии с чужих слов, то о чем речь вообще?)

Или это реакции обостренной чувственности, которая только так может очнуться от опьяняющей тяги к жизни?

(возможно. другое дело - зачем?)

Не есть ли это страх перед жизнью, столь сильно пронизывающий эту эпоху, настроение разочарования и отчаяния, которое -- хотя и стремится принудить к сдаче того, кто боролся и одержал победу, -- все еще неразрывно связано с земными страстями?

(ну ээ это именно страх перед смертью, вообще-то)

Все эти оттенки чувств нераздельны в подобном выражении идеи смерти.

Жизнебоязнь есть отречение от красоты и от счастья из-за того, что с ними связаны боль и страдание.

(и это более, чем понятно. но лучше уменьшать боль и страдание, чем отрекаться от всего)

Есть поразительное сходство между древнеиндийским, в особенности буддийским, и христиански-средневековым выражением этого чувства. Там тоже постоянное отвращение к старости, болезням, смерти, там тоже густо наложенные краски тления.

(вот это полезный взгляд со стороны, насчет схожести религий - можно спорить, выявляя тонкости отличий, но взгляд уже сформирован, и причины тому - есть. гораздо лучше обратить внимание на причины, как по мне)

Христианский монах со своей стороны полагал, что высказался исключительно метко, указав на то, что телесная красота всего лишь поверхностна. "Телесная красота заключается всего-навсего в коже. Ибо, если бы мы увидели то, что под нею, -- подобно тому как беотийская рысь, как о том говорили, способна была видеть человека насквозь, -- уже от одного взгляда на женщину нас бы тошнило. Привлекательность ее составляется из слизи и крови, из влаги и желчи. Попробуйте только помыслить о том, что находится у нее в глубине ноздрей, в гортани и чреве: одни нечистоты. И как не станем мы касаться руками слизи и экскрементов, то неужто может возникнуть у нас желание заключить в объятия сие вместилище нечистот и отбросов?"

(вот это меня всегда "умиляло". а что, у мужчин какая-то радикально другая физиология? без слизи, крови, экскрементов? ну надо же)))

Унылый рефрен презрения к миру давно уже звучал во многих сочинениях на богословские темы, и прежде всего это относится к трактату Иннокентия III De contemptu mundi, который, видимо, только к концу Средневековья получил свое наибольшее распространение. Поистине удивительно, что этот столь влиятельный и удачливый государственный муж, который занимал престол св. Петра, человек, вникавший в столь многие дела и заботы, в свои юные годы был автором произведения, которое дышит таким жизнененавистничеством. "Зачинает женщина в нечистоте и зловонии, рожает в горестях и страданиях, вскармливает с тяготами и тревогой, воспитывает с заботой и страхом".

(а где тут женоненавистничество? ну кроме самого начала, где проблема гигиены вообще-то, характерная для эпохи. тут - правда, за правду всегда респект.

ой. это я так прочитала "жизнененавистничество". хорошо, тогда так. любовь к жизни не предполагает безусловного принятия всех ее безобразных, мучительных и тягостных сторон, нееет, любовь к жизни предполагает ее облагораживание и преображение.

еще очень раздражает отсутствие у автора рефлексии на тему - а почему, собственно, именно женщина олицетворяет витальное начало? это кажется "само собой разумеющимся", но это нифига не так. а ведь это современник Симоны де Бовуар...)

Неужто радости материнства тогда вовсе ничего не стоили?  

(автор, сначала роди, выкорми, воспитай, причем тогда, потом расскажешь о радостях. бесит, что мужчина 20 века наивнее мужчины средневекового.)

"Провел ли кто-либо хоть один-единственный день приятно и в полнейшем блаженстве... не будучи оскорблен тем, что он увидел, услышал и претерпел?" Что это: христианская мудрость или хныканье избалованного ребенка?

(это правда жизни, автор!! вот эту строку я сама могла бы написать, да и писала подобное! кто ж виноват, что жизнь вызывает тоску, в твоей терминологии - "хныканье"?! почему человек, желающий, в сущности, нормальной жизни и счастья ("блаженства") - сразу "избалованный ребенок"?! видимо, только "избалованные дети" помнят о том, что такое счастье, ну ок. христианская это мудрость или нет, но христианству она не противоречит. пожалуй, именно христианство заострило внимание на несовершенстве мира, и это хорошо.)

Нет сомнения, что во всем этом наличествует дух грубого материализма, который не может смириться с мыслью о кончине чего-то прекрасного, без того чтобы не усомниться в красоте самой по себе."

(ну не уверена насчет материализма, это скорее такая хорошая бескомпромиссность, направленная не туда. хорошо не смиряться с мыслью о конечности прекрасного, но тогда надо утверждать прекрасное в вечности (как Бердяев, в частности, требовавший воскресения не только каждой былинки вообще, но и своего кота в частности, без кота смысла нет[1]), а не отрицать прекрасное как таковое.)

***                                                                                                          

"Яростному отвращению к разлагающейся земной плоти противостоит глубокое почитание нетленных останков святых -- вроде мощей св. Розы из Витербо. Драгоценнейшее величие Девы Марии видели еще и в том, что телесное вознесение избавило ее от земного тления. Все, что за этим стоит, в основе своей есть дух материализма, который приводил к невозможности избавиться от мыслей о теле. Этот же дух проявляется и в особой заботе, с которой в иных случаях обращались с телами умерших."

Хейзинга, "Осень Средневековья"

(ну хорошо, даже если называть это материализмом - это такой христианский материализм)) христианство не тождественно спиритуализму, отнюдь)) тело - важно. эта важность прорывается в историческом христианстве вот так, наверное, не очень адекватно, но что самое обидное - вглубь не идет. остается шизофреническое раздвоение между "плоть неважна" и "святые мощи".  если неважна, так выброси труп на помойку, и дело с концом. зачем похоронные ритуалы особые, во всех религиях, для всех людей, сколь угодно не святых?

как возможно культовое почитание чего-то материального вообще? считается, значит, что дух таки может жить в материи, одухотворять ее, передаваться через нее. в христианстве вообще воплощение - центральная идея, и литургия - именно о воплощении. но вот дальше религиозная мысль не идет, хоть убейся. ну как - идет, но не мейнстрим, конечно.)

 

---

[1] Тут какая логика. Если непримиренность с конечностью направить по средневековому пути, то тогда окажется, что не надо вовсе заводить кота, не надо его любить, не надо привязываться к твари вообще, потому что она смертна, а следовательно, ничтожна, и красота ее, и прелесть, и милота - иллюзорны. Но непримиримость Бердяева - здравая и истинно христианская: я заведу кота, я буду его любить и восхищаться его красотой и проживу с ним долго и счастливо, я буду плакать и тосковать, когда он умрет, и я буду требовать его воскресения и встречи с ним в вечности, потому что вечность без любимого кота - неполная и бессмысленная, не настоящая.